Пространство ползет вглубь, и совершенно невозможно упереться взглядом, буквально — налететь, врезаться или впечататься — в то, что называют задником. Допустим, впереди холст, какие использовали в театрах стародавних времен — с другой стороны, такие холсты с нанесенными на них реалистичным изображениями интерьеров или же горных, лесных, сказочных ландшафтов я встречала совсем недавно в некоторых театрах родной страны, застывших в позе молчаливого согласия с тем, что надо делать все как встарь; если же непременно добиваться свидетельств того, как было встарь, то можно установить следующее: прошедшее было пропущено через калейдоскоп из зеленого стекла, какой я однажды увидела на развале безделушек, устроенном по случаю смерти старого стеклодува Освальда, который занимал верхний этаж дома с подтеками, — тогда на нем непременно выписаны все эти шалости просачивающегося повсюду света, что норовит выкрасть воздух из пространств, будь то свернутые улитками площади, надводные поверхности, дома неумелых форм, рты прикрытые или же распахнутые, кто-то вероятно даже начал задыхаться, потому что гримасы с выпученными глазами тоже присутствуют; цель у этого холста, вероятно, одна — создать вакуум света.

Подобный занавес, намалеванный кем-то, кто по неведомой причине верил в возможность податливых поверхностей принимать в себя окрашивающие вещества, оказался, само собой, фальшивкой, бутафорией, особенно, когда на нем изобразили тот город на воде. Его, как известно, прославил старый стеклодув, получивший формулу давления водной глади на возможность существования объема, названного им, реальностью выпуклого. Он добавлял, что вода — per se, кричал, всегда сама по себе, всегда в чистом виде — поглотит и его («дом с подтеками!»), и город-фальшивку («так ему и надо!»), и холст, единственное достояние его удрученного жилища, и те далекие земли у большой реки из сводки новостей, и собственно свет. Если необходимо изобразить вакуум света — чтобы сохранить, то на холст — при условии, что мы принимаем это наименование, вероятно, светлой, достаточно ровной поверхности, которая, как кажется подступающему к ней, ждет впрыскивания парализующего вещества, чтобы она не удумала поглотить трудящегося над ней — следует направить солнце. Светлое принимает свет чрезвычайно медленно. Я рассказывала, что художнику — до некоторых пор он будет зваться В. Б. — понадобилось около десяти лет, чтобы написать на холстах свет. Осужденный в 1938 году, он был этапирован в Пески, где спустя несколько лет, в начале 1940-х полностью утратил зрение. Можно предположить, что особые ландшафтные условия ускорили наверняка необратимый процесс, который — вдруг — мог бы замедлиться в ожидании постепенности и какого-то более далекого дня или года — и тогда в картину перед глазами сначала вторглись бы мелкие проворные точки, мерцающие, пляшущие, потом навязчиво бьющие наотмашь по сознанию — ведь как туда попасть, если не через распахнутый от своей уязвимости глаз? — и, наконец, атакующие разросшейся абсолютной чернотой; но его этапировали в Пески, и все случилось разом. Там, в Песках, небо в поисках своего отражения нажимает всей нестерпимой синевой на непокрытые головы, давит их, пока из глаз не истечет возможность видеть; представляется, что солнечный свет выступает здесь его, неба, уместным союзником, он внушает своим присутствием возможность разглядеть что угодно — поэтому мы исступленно смотрим — но вводит тела и земли в иссушающий транс. В.Б. грезил о головах, лишившихся своих телесных оснований и произраставших прямо из песка; это был вид, чья эволюция миновала стадию сосуществования с водой; это ошибка, монстры, что зародились в древних пустынях и проросли головами, раскалывающимися в конце жизненного цикла — от солнечной беспощадности и от света, ослепляющего единственный глаз, потому что, снова грезил, у этой песчаной формы жизни должен быть непременно один глаз, через которой в голову и проникает смерть солнца. В.Б. задумал вывести формулу света, в которой таится смерть солнца, и запереть ее на холстине, что лежала на его нарах. Для этого ему следовало приладить кусок материи на доску и закрепить ее на втором ярусе, так, чтобы в пустоту внутренности прилаженной к холстине формы — он начал с идеального бесконечного круга — каждый день в промежуток примерно с 10 утра и до полудня падал солнечный луч. В 1940-м, весной, во время работы в зоне, где Пески граничат со степью, В.Б. рухнул от лихорадки, был доставлен конвоирами в барак и закинут на верхний ярус. Перед тем, как в тот же день его перевели в лазарет — В.Б. стал одним из первых задетых той эпидемией тифа; она продлилась более двух месяцев и скосила треть населения лагеря — он, ненадолго придя в себя, следил за тем, как абсолютный свет ложится на его стену, а потоки воды, что рябила искрами, смывали некий город, допустим, Х-сон, в котором ему когда-нибудь, уже после освобождения, доведется провести остаток жизни. Он снова забылся и, очнувшись в следующий раз уже в лазарете, где к вечеру были заняты все койки, встретился с тьмой. Над ним изредка копошился санитар Корней Освальдович, переживший тяжелое ранение и оттого непроизвольно вскидывавший руки в нервном тике, и если одну — правую — руку он научился усмирять и довольно ловко орудовал ей, переворачивая больных, поднося им питье или изредка меняя белье на освободившихся койках, то левая не подчинялась правилам врачебной дисциплины. Корней Освальдович пирамидкой складывал мокрые бинты на пылающий лоб В.Б., удовлетворяя этим некоторый азарт и бросая вызов второму санитару, срочно переквалифицированному в эту профессию конвоиру барака номер пять. (Впрочем, он продержался на новой должности достаточно недолго, к концу второго дня дежурства у него начался жар, а к вечеру пятого дня он скончался.) В.Б. вызывал в Корнее Освальдовиче смущавшие чувства неопределенной жалости; он догадывался, что попал под влияние речей которые лились из В.Б. несмотря на величину чисел на ртутном приборе. В тот первый вечер, придя в себя в полном мраке, В.Б. высказался выразительно, даже театрально, повернув голову в сторону Корнея Освальдовича так, будто они ненадолго прервали важную беседу, тоном доказывающим непоколебимость своих убеждений: «Внучка стеклодува Освальда отправилась на остров святого Иова, когда большая стрелка часов над входной дверью перестала двигаться по кругу. Девушка была слепа от рождения».