Учитывая повышенный интерес к экологическим установками ценностям, я попытался прояснить их значение (см. главы 6 и 7) с помощью простого приема — дихотомии «культура — окружающая среда». Эта процедура позволила мне рассмотреть диаду с двух точек зрения: сначала с точки зрения культуры, затем спозиции окружающей среды. В главах 8 и 9 я буду придерживаться похожей стратегии и в данном случае сосредоточу внимание на конкретных проявлениях человеческой любви к месту, или топофилии. Основные темы этой главы: (1) реакции людей на окружающую среду, включающие в себя широкий круг способов реакции — от визуального и эстетического восприятия до телесного контакта; (2) связь здоровья, знакомости° и осведомленности о прошлом с топофилией; (3) влияние урбанизации на восприятие сельской местности и дикой природы. Такое нагромождение тем отражает сложность идеи топофилии. Темы главы 8, однако, объединены общим вниманием к разнообразию форм, изменчивости и интенсивности чувства топофилии. Темой главы 9 является влияние элементов окружающей среды на содержание топофилии. В данном случае снова следует напомнить, что чувство и объект, на который оно направлено, часто неразделимы. Отделение топофилии как чувства от ее объекта окружающей среды служит для того, чтобы упростить изложение.

Слово «топофилия» — неологизм, полезный тем, что с eгo помощью можно дать обобщающее определение всем эмоциональным связям человека с материальной средой. Эти связи сильно различаются по своей интенсивности, утонченности и способу выражения. Реакция на окружающую среду может быть в основном эстетической, варьировать от мгновенного удовольствия, вызванного одним взглядом, до столь же мимолетного, но гораздо более интенсивного ощущения внезапно открывшейся красоты. Реакция может быть тактильной и выражаться в удовольствии, получаемом от восприятия воздуха, воды или земли. Более устойчивыми и гораздо менее простыми с точки зрения их выражения являются чувства, которые человек иcпытывaeт к какому-либо месту, ведь это дом, хранилище воспоминаний, способ добывать средства к жизни.

Топофилия — не самая сильная из человеческих эмоций. Если это чувство охватывает нас, это, несомненно, означает, что место или среда хранят в себе связанные с какими-то событиями, или воспринимаются как символ. Греческий трагик Еврипид описал порядок эмоциональных приоритетов, который, по-видимому, характерен для всего человечества:

Женщина, прекрасен для взора этот солнечной свет,
Прекрасен поток моря в тихую пoгoдy,
И земля, цветущая весной, и обильная влага,
И многим еще красотам могу я произнести похвалу.
Но нет ничего столь блестящего и столь прекрасного для взора,
Как увидеть тому, кто бездетен и страждет от желания,
Цвет новорожденных детей в доме°.

Искусствовед, историк и писатель Кеннет Кларк обращал внимание на эфемерность визуального удовольствия: «Мне видится, что чистое эстетическое наслаждение (так называемое) может длиться не дольше, чем наслаждение ароматом апельсина, в моем случае не более двух минут»°. Чтобы сосредоточиться на каком-нибудь шедевре подольше, требуется знание истории создания и восприятия произведения, которая удерживает ваше внимание, пока эмоции не обретут второе дыхание. Кларк считает, что за то время, пока он вспоминает факты из жизни художника и пытается определить место находящегося перед ним произведения в истории развития eгo творческой манеры, eго восприимчивость постепенно восстанавливается. Внезапно ему открывается прекрасный фрагмент рисунка или особый цвет, которые бы незамеченными, если бы eгo интеллект не дал глазам повода подсознательно на них сосредоточиться.

Слова Кларка о восприятии произведений искусства справедливы и в отношении восприятия ландшафтов. При всем своем великолепии ландшафт не удержит вашего внимания, если ваш взгляд не задержится на нем по какой-то иной причине, например в связи с воспоминаниями об исторических событиях, связанных с этим видом, или со знанием о геологической структуре, лежащей в eгo основании. О важности исторических ассоциаций писал Ф. Л. Лукас:

Когда я впервые увидел с Адриатики покрытые облаками хребты Акрокеравнии, или сияющий под солнцем и бурей Левкадийский мыс, или представший передо мной при взгляде из Саронического залива Гиметт, пурпурный от заката, это было нечто более сильное, чем даже поэзия. Те же самые очертания и краски не произведут такого эффекта, если вы увидите их в Новой Зеландии и Скалистых ropax. Половина преображающею их великолепия восходит к поэзии двухтысячелетней давности или к памяти о том, другом, закате на Гиметте, когда Сократу принесли цикуту°.

Самые яркие эстетические впечатления от природы, скорее всего, застигнут вас врасплох. Красота ощущается как внезапный контакт с аспектом реальности, о котором вы раньше не подозревали, чем-то, что оказывается противоположным вкусу, приобретенному в связи с определенными ландшафтами, или теплым чувствам, связанным с хорошо известными вам местами. Несколько примеров помогут прояснить природу этого опыта.

Один из них — драматическое восприятие поэтом Уильямом Вордсвортом ropы Хелвеллин в Озерном крае. Как-то ночью Вордсворт и писатель, эссеист Томас де Квинси вышли из деревни Грасмир, чтобы встретиться с почтальоном, который обычно приносил им новости о войне на континенте. Они с нетерпением ждали новостей и напрасно простояли на обочине больше часа. С извилистой дороги не доносилось ни звука. Время от времени Вордсворт вытягивался на дopoгe и принимал ухо к земле в надежде уловить скрежет колес. Позже Вордсворт сказал де Квинси:

В тот момент, когда я приподнял свою голову от земли, окончательно потеряв в эту ночь всякую надежду, в тот самый момент, когда все органы моего внимания освободились от сковывавшего их напряжения, яркая звезда повисла в воздухе над очертаниями темной массы Хелвеллина, внезапно попала мне на глаза и пронизала мои способности восприятия таким воодушевлением и чувством Бесконечного, которых я бы не испытал при других обстоятельствах°.

Дневники путешествовавших исследователей бoгаты этими внезапными открытиями красоты природы. Примеры: описание Йосемитской долины в минуту затишья, наступившего во время снежной бури, составленное американским гeoлoгoм, альпинистом и писателем Кларенсом Кингом° или почти мистической силы описание встречи британского офицера и писателя Фрэнсиса Янгхазбенда с гopoй Канченджангой, в котором дымка, обычно окутывающая гималайский пик, неожиданно исчезает, чтобы представить миру eгo отдаленное, вечное великолепие•. Такой опыт выпадает даже на долю людей, не особенно любящих природу. Политолог, журналист, антрополог Уильям Макговерн, как и многие, полагал, что чрезмерное изобилие ландшафтов, как литературных, так и реальных, способно утомлять и погружать в сон. В 1920-x гoдax Макговерн читал лекции в лондонской Школе востоковедения. Он хотел увидеть Тибет и изучить буддийские манускрипты Лхасы. В Индии eгo прошение о поездке в Лхасу было отклонено. Неустрашимый ученый-авантюрист отправился в Лхасу переодетым и едва не погиб в этой авантюре. Физические испытания явно значили для него больше, чем созерцание пейзажей. И все же однажды во время cвoeгo опасного путешествия, когда солнце наконец показалось из-за облаков и осветило вершины Гималаев, Макговерн признался, что «это был самый прекрасный вид, который я когда-либо видел, и даже такой флегматичный и скучный человек, как я, имел все основания насладиться eгo величием»°.

Удовольствия от визуального наслаждения природой различаются по характеру и насыщенности. Удовольствие может быть не более чем принятием социальных норм. Большая часть современных поездок к достопримечательностям, по-видимому, продиктована желанием собрать как можно больше наклеек национальных парков°. Фотоаппарат — обязательная принадлежность туриста, так как с eгo помощью он может доказать себе и соседям, что действительно побывал на озере Крейтер°. Снимок, который не удался, вызывает такое сожаление, как будто само озеро перестало существовать. Такие мимолетные встречи с природой явно недотягивают до чего-то подлинного. Туризм имеет социальное значение и приносит пользу экономике, но не объединяет человека и природу°. Восприятие ландшафта становится более личным и продолжительным, когда оно связывается с воспоминаниями о приключившихся с людьми событиях. Эстетическое удовольствие также становится более веским, когда смешивается с ученой любознательностью. Глубокое осознание кpacoты природы обычно имеет характер внезапного откровения. Такое откровение гораздо меньше зависит от общепринятого мнения, а также, по-видимому, и от характера самой окружающей среды. Привычные и даже унылые пейзажи могут внезапно раскрыться с не замечавшейся прежде стороны, и это новое осознание реальности иногда воспринимается как красота°.

В современной жизни физический контакт с окружающей средой становится все более опосредованным и ограничивается особыми обстоятельствами. Большинство людей, за исключением представителей сокращающегося сельского населения, взаимодействуют с природой в рекреационном, а не в профессиональном смысле. Рассматривание достопримечательностей через тонированные стекла автобуса отделяет человека от природы. Занимаясь такими видами спорта, как водные лыжи и альпинизм, человек, напротив, вступает с природой в крайне ожесточенное взаимодействие. Люди в развитых обществах ощущают, а представители контркультурных групп стараются ликвидировать дефицит спокойного, естественного взаимодействия с физическим миром, каким до сих пор наслаждаются маленькие дети и которое было характерно для минувших времен, когда темп жизни был медленнее. Чосер выразил простоту взаимодействия в следующих стихах:

И, опустившись на колени, я нагнулся,
Чтобы, как только мог, приветствовать этот юный цветок,
И стоял на коленях, пока он не раскрылся
На малом, мягком, нежном стебельке.

(Пролог к «Легенде о добрых женах»)

Для детской радости от встречи с природой не нужна особая живописность. Мы относительно мало знаем о том, как маленький ребенок воспринимает игровую площадку, парк или морское побережье, куда eгo приводят. Конкретные oбъeкты или физические ощущения здесь явно важнее общей картины. Алан Мили, автор популярной сказки о Винни-Пухе, обладает даром создавать атмосферу уютного, непосредственно переживаемого мира, известного маленькому ребенку. Проницательное и аналитическое визуальное восприятие создает эстетическую дистанцию. Однако у маленьких детей эстетическая дистанция минимальна. Когда Кристофер Робин спускается к морю, «где прибой бушевал»°, он чувствует песок в волосах и между пальцами нoг. Счастье— это надеть новый макинтош и стоять под дождем.

Природа дарит восхитительные ощущения ребенку, обладающему открытым умом, беззаботностью и безразличием к общепринятым канонам красоты. Если взрослый желает наслаждаться многообразием природы, он должен научиться быть покладистым и беззаботным, как ребенок. Для начала ему нужно переодеться в старую одежду, в которой можно свободно растянуться на траве у ручья и окунуться в поток физических ощущений. Запах сена и конского навоза; тепло земли, ее твердые и мягкие очертания; жар солнца, смягчаемый легким ветерком; щекотка, вызываемая муравьем, пробирающимся вверх по икре ноги; падающая на лицо тень от колышущейся листвы; журчание воды среди валунов и гальки; пение цикад и отдаленные звуки автомобилей. Такая среда может нарушать все формальные правила благозвучия и эстетики, подменять порядок хаосом и в то же время доставлять нам сильнейшее удовольствие.

Мелкий фермер или крестьянин глубоко привязан к земле. Знатоком природы eгo делает необходимость зарабатывать себе на пропитание. Французские рабочие, страдая от усталости, говорят, что «работа вошла в их тела»°. С точки зрения трудящегося фермера, природа входит — как входит и красота, по крайней мере в том смысле, в котором можно сказать, что в ней воплощаются сущность природы и основные природные процессы°. Вхождение природы — не просто метафора. О физической близости контакта свидетельствуют мускулы и шрамы. Топофилия фермера обусловлена этой физической близостью, материальной зависимостью, тем, что земля является хранилищем воспоминаний и обладает способностью даровать надежду. Фермер оценивает природу и эстетически, но редко выражает эту оценку вслух.

Мелкий фермер с американского Юга сказал детскому психиатру и писателю Роберту Коулзу: «Для меня моя земля всегда здесь, она ждет меня, она — часть меня, глубоко внутри. Она та- кая же часть меня, как руки и ноги». И еще: «Земля — она и друг, и вpaг, и то и другое. Земля управляет моим временем и настроением. Если урожай хороший, то я чувствую себя прекрасно, а если все растет плохо, то и у меня бывают проблемы». Фермер не превращает природу в красивые картинки, но может глубоко осознавать ее красоту. Молодой издольщик, с которым беседовал Роберт Коулз, при всех трудностях жизни на родине отказывался переезжать на север. Он объяснял, что будет скучать по ферме. В гopoдe можно не увидеть, как садится солнце, «гаснет, как свеча, весь воск которой растаял, и она исчезает, пропадает»°.

Чувство топофилии среди фермеров сильно различается в зависимости от социально-экономического статуса. Работник на ферме близок к почве, eгo отношения с природой смесь любви и ненависти. Британский писатель и журналист Рональд Блайт напоминает нам, что даже в начале XX века сельской батрак в Англии не имел практически никаких средств к жизни, кроме арендованного коттеджа и скудного жалованье°. Единственной eгo гордостью была физическая сила и способность провести плугом прямую борозду — eгo эфемерный автограф на поверхности земли. Мелкий фермер, владевший землей, был в лучшем положении. Он мог с благоговением относиться к земле, которая кормила eгo и была единственной гарантией eгo благополучия. Преуспевающий фермер-собственник гордился поместьем и тем, что в соответствии с собственным замыслом мог превращать природу в плодоносящий мир. Парадоксальным образом привязанность к месту может порождаться и неуступчивостью природа. В Америке, на окраинных фермах Великих равнин, фермерам приходится постоянно бороться с угрозой засухи и пыльных бурь. Те, кто не может вынести этих трудностей, уезжают. Те, кто держатся, похоже, начинают испытывать удивительную гордость за свою способность с ними справляться. Когда гeoгрaф Томас Сааринен, написавший книгу о восприятии засухи на Великих равнинах, показывал некоторым фермерам, выращивающим пшеницу, фотографию фермы, окруженной клубами пыли, характерным для них ответом было, что изображенный на картинке фермер времен «Пыльной чаши»° знал, что мог бы жить лучше где-нибудь еще, но остался, потому что любит эту землю и трудности, которые надо преодолеть, чтобы чего-то на ней добиться°.

Чтобы жить, человек должен видеть в мире какой-то смысл. Фермер не исключение. Eгo жизнь подчинена великим циклам природы. Она укоренена в рождении, росте и смерти живых существ. Жизнь фермера, какой бы тяжелой она ни была, отличается такой серьезностью, какой могут похвастаться немногие человеческие занятия. На самом деле мы мало знаем о том, как фермеры относятся к природе. То, что у нас есть, это большая, по преимуществу сентиментальная, литература о крестьянской жизни, созданная людьми, которые никогда не имели на руках мозолей.

Время от времени нас охватывает настолько сильное чувство физического благополучия, что оно переполняет нас и как будто зaxвaтывaeт часть мира. В такие минуты, подобно героям популярного мюзикла 1940-x годов «Оклахома!»°, хочется петь: «Ах, что за утро прекрасное! Ах, что за день благодатный!» Молодые и здоровые люди иcпытывaют такое состояние чаще, чем люди старшего возраста, хотя выразить эти свои чувства они способны только посредством радостного телесного энтузиазма. Философ Уильям Джеймс сказал об этом так:

...Каждый из нас, оставив даже в стороне случаи резко выраженного религиозного настроения, чувствует в известные моменты, что мировая жизнь окутывает eгo своим доброжелательным участием. Когда мы молоды и здоровы, в летний день где-нибудь в гopax или в лесу для нас иногда наступают такие часы, когда вся природа словно дышит спокойствием, такие мгновения, в которое добро и красота бытия окружают нас нежной, ласкающей атмосферой, и наш внутренний слух чутко внимает мировой тишине°.

Английский поэт и религиозный писатель XVII века Томас Tpaэрн писал:

Ты никогда не насладиться миром по-настоящему, пока само море не потечет в твоих жилах, пока ты не оденешься небесами и не увенчаешь себя звездами°.

Это поэтическая гипербола, и все же в каком-то смысле в наших венах действительно течет море: химический состав крови напоминает о наших далеких предках, населявших первобытные океаны.

Параллель, проведенная между ощущением сытого благополучия, которую мы ошущаем, скажем, после xopoшeгo завтрака, и святым пьлом такого христианского поэта, как Томас Траэрн, может показаться искусственной. Однако тот факт, что слова «здоровье», «целостность» и «святость» в английском языке этимологически связаны, предполагает их общее значение°. Аn ordinary fellow embraces the world of golf in а temporary overflow of wellbeing, the holy (whole) person the world itself°. Как правило, это чувство зависит не столько от внешних обстоятельств, сколько от внутреннего состояния субъекта, например от того, хорошо ли он позавтракал, или, если быть более возвышенным, от того, наслаждается ли он «миром Божиим, который превыше всякого ума»°. Писательница и мистик Эвелин Андерхилл говорила:

Я до сих пор помню, как шла по главной дopoгe Ноттинг-Хилла и с радостью и изумлением смотрела на (чрезвычайно убогий) пейзаж вокруг. Даже в проносившихся мимо повозках было что-то вселенское и возвышенное.