Когда мистер Питер Кнопперт только начинал изучать улиток, он и не понятия не имел, что всего пригоршня моллюсков вскоре может превратиться в сотню таких. Он принёс первых особей в свой кабинет, и всего через пару месяцев — почти тридцать стеклянных резервуаров, кишащих улитками, стояли вдоль каждой стены, заполняли стол, подоконники и уже начинали покрывать поверхность пола. Миссис Кнопперт решительно не одобряла это увлечение и отказывалась заходить в кабинет. Она жаловалась на вонь, и, однажды наступив на улитку, сказала, что никогда не забудет это мерзкое ощущение. Но, кажется, чем больше жена и друзья осуждали мистера Кнопперта за его причудливое и в некотором смысле отталкивающее хобби, тем сильнее он погружался в него.

«Раньше меня совсем не интересовала природа, — часто отмечал мистер Кнопперт, он долго работал брокером и всю жизнь посвятил науке о финансах, — но улитки, они открыли мне красоту животного мира».

Когда друзья поправляли его, говоря, что улитки — не животные, и их слизистая среда обитания — далеко не самое красивое из природных явлений, мистер Кнопперт, высокомерно улыбаясь, отвечал, что они просто не знают об улитках того же, что он.

Так и было. Однажды мистер Кнопперт стал свидетелем зрелища, которое ранее не было должным образом описано ни в одной энциклопедии или справочнике по зоологии, по крайней мере, в тех, что ему удалось найти. Как-то вечером мистер Кнопперт бродил по кухне, думая, чего бы перекусить перед ужином, как вдруг заметил, что двое улиток странно себя ведут, они почти стояли на хвостах в фарфоровой миске. Они раскачивались друг перед другом, словно пара змей, завороженных флейтистом. Через мгновение их лица слились в чувственном поцелуе. Мистер Кнопперт склонился над ними и всмотрелся внимательнее. Вот, что происходило: смахивающие на уши выпуклости появились справа, но головах обеих улиток. Он догадался, что наблюдает за своего рода половым актом.

На кухню зашёл повар и начал было говорить что-то, но мистер Кнопперт заткнул его резким взмахом руки. Он не мог оторваться от зачарованных существ на поддоне. Когда, похожие на уши, наросты первой улитки полностью срослись, оттуда вылетел белёсый прутик, и, словно маленький тентакль, дугой обогнул панцирь второй улитки. Первая мысль, пришедшая мистеру Кнопперту на ум, была отвергнута им, когда похожее щупальце выпало и из другой улитки. Как странно, подумал он. Оба щупальца задвинулись обратно, а затем снова вышли наружу, и, будто обнаружив какую-то невидимую нишу, зафиксировались на каждой улитке. Мистер Кнопперт пристально наблюдал. Повар тоже.

«Вы когда-нибудь видели что-то подобное?» — спросил мистер Кнопперт. «Нет. Должно быть, они просто дерутся,» — равнодушно ответил повар и ушел. Это было очень невежественно, вскоре мистер Кнопперт всюду начнёт замечать такое.

Мистер Кнопперт еще около часа наблюдал за этой парой улиток, пока, сперва уши, а затем и щупальца не втянулись внутрь, а сами улитки, расслабившись, не перестали обращать друг на друга внимание. Но в этот момент другая пара улиток начала заигрывания и медленно вставала на дыбы, занимая такую же позицию для поцелуя. Мистер Кнопперт сказал повару не подавать к ужину улиток и унёс миску с собой в кабинет. С этого дня дома у Кноппертов улиток больше не ели.

Всю ночь он просматривал свои энциклопедии и общенаучные учебники, но там не оказалось никакой информации о размножении улиток, хоть и скучный репродуктивный цикл устриц был описан очень подробно. Спустя пару дней Мистер Кнопперт решил, что он всё-таки видел не спаривание, а нечто иное. Его жена Эдна посоветовала ему съесть их или уже выкинуть наконец. Говоря это, она наступила на одну из улиток, выбравшуюся из поддона. Мистер Кнопперт уже собирался послушаться жену, но вдруг в «Происхождении видов» Дарвина, в разделе, посвященным брюхоногим моллюскам, он наткнулся на одну фразу, заставившую его воспрять духом. Она была на французском, которого он не знал, но смог различить слово sensualité°, и это воодушевило его, словно ищейку, внезапно взявшую след. В публичной библиотеке он взял англо-французский словарь и кропотливо перевёл фразу целиком.

Там утверждалось, что спаривание улиток предельно чувственно, нигде в животном мире нельзя обнаружить другого такого процесса. Это была лишь сотня слов из записных книжек Генри Фаба. Дарвин, видимо, решил, что она не заинтересует заурядного читателя и оставил язык оригинала, рассчитанный лишь на немногих ученых, действительно погруженных в тему. Мистер Кнопперт теперь считал себя одним их этих учёных, его круглое розовое лицо довольно засияло.

Он узнал, что его улитки относятся к пресноводным и откладывают яйца в песок или почву, поэтому в большой чан он положил немного влажной земли и небольшое блюдце с водой, переселив туда улиток. После мистер Кнопперт принялся ждать, но ничего не произошло — даже очередного спаривания. Он брал их в руки и разглядывал одну за другой, но не замечал признаков, напоминающих беременность. Правда, одну улитку он не смог поднять. Раковина будто приросла к земле. Мистер Кнопперт уже было подумал, что улитка сейчас зароется в песок и умрёт. Спустя два дня он обнаружил комья земли на ее месте. Заинтересованный, он начал ковырять их спичкой и с радостью нашел углубление, полное блестящих яиц. Яйца улиток! Он не ошибся. Мистер Кнопперт позвал жену и повара посмотреть на яйца, напоминающие крупные икринки, разве что они были белыми, а не черными или красными.

«Ну, конечно, им же нужно как-то размножаться», — прокомментировала его жена. Мистер Кнопперт не мог понять ее безразличия. Сам он ходил и смотрел на яйца каждый час из тех, что был дома. По утрам он проверял их — не случилось ли хоть какого-то изменения, — и каждую ночь перед сном именно яйца были его последней мыслью. Более того, ещё одна особь начала рыть ямку. А еще одна пара улиток спаривалась! Первая партия яиц приобрела сероватый оттенок, и на их оболочке проступили крошечные спирали. Ожидание мистера Кнопперта достигло своего пика. И вот наступило утро — восемнадцатое, согласно подсчетам мистера Кнопперта, после откладывания яиц, — он заглянул в кладку и увидел первую крохотную головку, первые коротенькие антенки, робко исследующие гнездо. Мистер Кнопперт был счастлив, будто это он отец новорождённого. Каждое из семидесяти яиц в ямке чудесным образом ожило. Он смотрел, как репродуктивный цикл успешно завершается. То, что никто, по крайней мере, из его знакомых не был в курсе этого, придавало его новому знанию трепет открытия, остроту и таинственность. Мистер Кнопперт начал делать записи о следующих спариваниях и отложенных яйцах. Он рассказывал о жизнедеятельности улиток зачарованным, но чаще всё-таки шокированным, друзьям и гостям, пока его жена не начинала морщиться.
«Когда ты остановишься, Питер? Если они продолжат размножаться, то захватят дом!» — сказала она, заметив, что кладок уже пятнадцать, а то и двадцать, и из всех них уже вылупились улитки. «Природу не остановить, — добродушно ответил мистер Кнопперт. — Они заняли только кабинет, нам с тобой достаточно места».

Он приносил в дом всё больше и больше стеклянных резервуаров и мисок. Также мистер Кнопперт сходил на рынок и выбрал нескольких наиболее активных улиток, а также одну незаметно для всего мира спаривающуюся пару. Всё больше и больше кладок яиц появлялось на земляном полу аквариума, а из каждой ямки выползали от семидесяти до девяноста прозрачных, как роса, детёнышей, скользящих вверх, а не вниз по кусочкам свежего салата, который мистер Кнопперт рассовал во все ямки в качестве съедобных лестниц. Улитки спаривались так часто, что он больше не стремился увидеть это. Они могли спариваться сутками напролёт. Но трепет при виде белой икры, превращающейся в ракушки°, а потом начинающей двигаться, никогда не сходил на нет, сколько бы раз мистер Кнопперт не становился свидетелем этого процесса.

Коллеги из брокерской конторы заметили в Питере Кнопперте заново проснувшийся интерес к жизни. Он двигался раскованнее, стал точнее в расчетах и немного более безбашенным в своих проектах, он продолжал приносить деньги компании. Единогласным решением его зарплату повысили с сорока до шестидесяти тысяч долларов в год. Когда его поздравляли с успехами на работе, мистер Кнопперт приписывал все заслуги улиткам, говоря, как благотворно они на него влияют, как расслабляет его наблюдение за их жизнями.

Все вечера он проводил с ними в комнате, которую уже с трудом можно было назвать кабинетом, скорее — аквариумом. Он любил кидать в резервуары свежий салат, кусочки отварного картофеля и свеклы, а затем включать имитирующую природные осадки оросительную систему. После этого улитки оживлялись и начинали есть, спариваться или просто скользить по мелководью с каким-то особым удовольствием. Мистер Кнопперт часто сажал одну из них на указательный палец — ему казалось, что та наслаждается этим взаимодействием с человеком — и кормил ее с рук кусочком салата. Разглядывая улитку со всех сторон, он получал эстетическое наслаждение, сравнимое с тем, какое мог бы получить другой человек, созерцая японскую гравюру.

Мистер Кнопперт перестал пускать людей в свой кабинет. Улитки завели привычку ползать по рабочему столу или засыпать, приклеившись к стульям или корешкам книг на полках. Те, что постарше, большую часть времени спали. Но многие не ленились и продолжали заниматься любовью. По подсчетам мистера Кнопперта, около дюжины пар без остановки целовались. И, конечно, было полно детенышей и подростков. Их уже невозможно было сосчитать. Но мистер Кнопперт пересчитал тех, что спали или ползали по потолку, вышло где-то одиннадцать или двенадцать сотен. А резервуары, миски, его стол и книжные полки наверняка вмещали в пятьдесят раз больше. Мистер Кнопперт намеревался соскрести улиток с потолка, некоторые из них находились там неделями, и он волновался, что не получают достаточно пищи. Но он был слишком занят и слишком нуждался в спокойствии, которое получал, просто сидя в кабинете в своем любимом кресле.

В июне он часто задерживался на работе до позднего вечера, к концу финансового года накопилось много отчётов. Он заполнял их, вывел полдюжины вариантов получения прибыли и приберег самые смелые и наименее очевидные из них для своих частных операций. В июне следующего года он планировал разбогатеть в три-четыре раза. Он видел, как деньги на его счету множатся так же легко и быстро, как и его улитки. Он рассказал об этом жене, и она была вне себя от радости. Она простила ему разрушенный кабинет и затхлый рыбный запах, разлившийся по всему этажу.

Правда одним утром она с тревогой сказала ему: «И все же мне было бы спокойнее, если бы проверил не произошло ли там что-нибудь, Питер. Резервуар мог опрокинуться, а мне не хотелось бы, чтобы испортился ковёр. Ты ведь уже почти неделю не заглядывал в кабинет?»

Мистер Кнопперт не появлялся там уже почти две недели. Он не стал рассказывать жене, что ковра итак почти не видно. «Я поднимусь туда сегодня вечером», — сказал он.

Но прежде чем он нашел время прошло еще три дня. И вот вечером Мистер Кнопперт зашел в кабинет и с удивлением обнаружил, что пол покрыт улитками в три или четыре слоя. Он не смог закрыть дверь, не раздавив несколько. Густые гроздья улиток залепляли углы, делая комнату почти круглой, будто он стоял  внутри огромного конгломератного камня. Мистер Кнопперт хрустнул костяшками пальцев и в изумлении осмотрелся. Улитки не только покрывали все поверхности комнаты, но и свисали с люстры гротескной глыбой.

Чтобы не упасть, мистер Кнопперт облокотился на спинку стула. Он почувствовал под своей рукой множество раковин. Он слегка улыбнулся: в помете на стуле копошились улитки, похожие на скомкавшуюся подушку. Действительно, пора сделать что-то с потолком, причём немедленно. Он взял из угла зонтик и, стряхнув с него улиток, расчистил на столе место, куда можно было бы встать. Кончик зонта разорвал обои, и под тяжестью улиток от стены отошла длинная полоса, повиснув почти до пола. Мистер Кнопперт почувствовал разочарование и злость.

Он решил, что оросительная система точно заставит их шевелиться. Он потянул рычаг. В емкостях заработали поливалки, комната в миг забурлила движением. Мистер Кнопперт скользнул ногами по полу, пробираясь сквозь раковины улиток, которые издавали звук, похожий на шорох гальки на пляже, и направил несколько потоков воды на потолок. Он сразу же понял, что это было ошибкой. Размокшие обои начали рваться, и мистер Кнопперт, еле увернувшись от одного медленно падающего массива улиток, сразу же столкнулся с раскачивающейся гирляндой, ударившей его по голове. Он осел на одно колено, теряя сознание. Надо открыть окно, подумал он, дышать нечем. А по его ботинкам и брюкам начинала взбираться улитки. Мистер Кнопперт раздраженно пытался их стряхнуть. Он уже двинулся в сторону двери, собираясь позвать на помощь кого-то из слуг, как на него упала люстра. Мистер Кнопперт с тяжестью опустился на пол. Он понял, что не сможет открыть окно, потому что улитки густо облепили подоконник. На мгновение он ощутил, что не в силах встать, ощутил, как задыхается. Дело было не только в затхлом запахе, но и в длинных кусках обоев, покрытых улитками, закрывающих ему обзор, будто тюремная камера.

«Эдна!» — позвал он жену и был поражен глухим бессильным звучанием собственного голоса. Комната будто стала звуконепроницаемой.

Он подполз к двери, уже не обращая внимания на толпы улиток, которых он давил коленями и руками. Открыть дверь не вышло. Множество улиток заполнили щели со всех сторон, они будто сопротивлялись ему.

«Эдна!» Улитка заползла ему в рот. Он с отвращением выплюнул её. Мистер Кнопперт попытался стряхнуть улиток с рук. Но на каждую сотню, которую ему удавалось сбросить, приходилось еще четыре такие, они заползали на него, обхватывая, как будто хотели заполнить единственную сравнительно свободную от улиток поверхность в комнате. Улитки ползли по его глазам. Когда он еле поднялся на ноги, его что-то ударило — мистер Кнопперт так и не смог понять, что именно. Он терял сознание! Он упал на пол. Его руки весили как свинцовые гири, он попробовал достать ими до лица, стряхнуть улиток, запаивающих его глаза и ноздри.

«Помогите!» Он проглотил улитку. Задыхаясь, он открыл рот, и ощутил, как улитка переползает с губ на язык. Он был в аду! Чувствовал, как они скользят по его ногам липкими потоками, прибивая его тело к полу. «Фу!» Дыхание мистера Кнопперта становилось прерывистым. Глаза заволакивало темнотой, жуткой, волнообразной темнотой. Он не мог дышать, потому что не дотягивался до ноздрей, он был не в силах пошевелиться. Одним, чуть приоткрытым глазом он увидел прямо перед собой, всего в нескольких дюймах, то, что раньше было, как он помнил, каучуковым растением, стоявшим в горшке у двери. На нём тихо занималась любовью пара улиток. А прямо рядом с ними, как бесконечная армия, в расширяющийся мир выходили крохотные улитки, чистые, как капли росы.

Комментарий Леры Бабицкой:

Почти как heimlich раскрывает свое значение до практически полного антипода — unheimlich°, у «Смотрителя улиток» (1970) Патриции Хайсмит есть два антонимичных полюса прочтения, липко растягивающие его как слайм: это и анти-академический образ-знак, и перформатив бесформенного°, ускользающий от символизации.

Известная скорее как писательница психологического триллера, хотя и неканоническая фрейдистка, Патриция Хайсмит, — создательница риплиады (1955−1991), «Незнакомцев в поезде» (1950), «Глубоких вод» (1957) — совершает здесь операцию проскальзывания к [космическому] хоррору, вирду, мороча архетипическим мотивом одержимости, который однако быстро прочитывается подложным, не-значимым. Если в этом рассказе и есть одержимость, то это скорее захваченность пространством, уводящая к тропу жуткого дома в адресах готической и хоррор-литературы. Но этот дом, haunted house, οἶκος, плевок°, населен не призраками, а улитками, скользящими по грязи, слизи, листу. Подобно тому, как Жорж Батай пишет, что «все картины Мане — натюрморты»°, сюжет в которых становится лишь поводом для живописи, так и здесь событийная составляющая не ведет к диалектическому выводу, а становится жестом разрушения условий, в которых возможно существование смысловой матрицы. Текст завершается смертью мистера Кнопперта — внезапным, странным, алогичным фрагментом в биззарном коллаже, производя операцию бесформенного.

С другой стороны, именно это может прочитываться символически. Мистер Кнопперт — финансист и семьянин, получающий вуйаеристическое удовольствие от наблюдения за улитками объективизирующим взглядом ученого. Зачарованный тем, что ему кажется половым актом, он обращается к зоологической теории, где находит объяснение этого процесса и начинает «считать себя одним из учёных, действительно погруженных в тему». Так, подобно герою греческой трагедии, ослепленному хюбрисом, он получает немесическую расплату. В другом рассказе Хайсмит The Quest for Blank Claveringi — похожий сюжет: зоолог отправляется на остров, чтобы найти плотоядных улиток и «открыть» этот вид под своим именем; они съедают его. И та, и другая история подрывает дискурс объективности знания и ставит вопрос о позиции власти академического знания, иначе говоря: как связаны объективность и объективизация? На обложке первого английского издания «Смотрителя улиток» — лицо человека с улитками на глазах; липкая образность смыкания слизей. Поедая мистера Кнопперта, улитки «освобождаются» от объективизация, указывая «ученому» на его тело, потерянное в эпистемологической матрице знания западной модерности, своей слизью возвращают «глазу Бога» телесную вязкость.

Подобное всматривание в этот текст тоже может быть вуйаеристичным и представлять из себя попытку одеть его в математический сюртук° с беспристрастностью «слегка потерянной аутсайдерки», которой Грэм Грин называл° и саму Хайсмит. Но я не могу говорить о нем только дистантно. Этот текст волнует. Когда я читала его, то чувствовала, как увлажняется мой рот. За несколько недель до того, как Софья Суркова написала, что хочет перевести его, мне приснился сон, в котором мы с ней делаем слаймы. Я думаю, работа с этим рассказом напоминает то же самое, и я рада, что теперь он есть в гало.