Мы — водные тела.

Помыслить воплощение подобным образом — значит усомниться в знании о теле, которое мы унаследовали от классиков западной метафизики. Будучи водными телами, мы скорее ощущаем себя океаническими вихрями°, чем изолированными элементами: я отдельный вихрящийся поток, что растворяется в сложном круговороте жидкостей. Пространство между нами и нашими другими одновременно далёкое, как древний океан, и близкое, ближе, чем наша кожа к телу, — следы океанических начал всё ещё проходят через нас, задерживаясь в том, что мы называем «своим телом». Вода движется между телами и внутри них, предшествует нам и выходит за наши пределы, будучи именно этим телом в этот самый момент. Дейктики° сбиваются. Водные потоки начинают вымывать привычные категории мысли. Вода вовлекает наши тела в отношения, связанные безвозмездным обменом, долгом, кражей, соучастием, различием и взаимозависимостью. 

Что становление водным телом, — несущим приливы и отливы, наполняющим русла, стекающим по капле, петляющим от истока к устью, пересекающим пространство и время, соединяющим материю со смыслом, — может дать феминистским теориям и практикам?

Гидро / Логики

Наши клетки наполнены водой, наш обмен веществ опосредован водным раствором.   
— Дэвид Судзуки°

Океаны находятся в непрерывном движении... термохалинная циркуляция°... происходит в глубинах океана и функционирует подобно конвейерной ленте.
— Совет по экологической грамотности°

Наземной биоте приходилось удерживать море внутри себя и, более того, прокладывать водные пути от «узла» к «узлу».
— Марк и Диана Макменамин°

Где-то на морском дне, должно быть, осталась вода, которая просочилась с поверхности во время малого ледникового периода три столетия назад... Океан хранит память.
— Роберт Кандел°

От шестидесяти до девяноста процентов массы тела человека состоит из воды. В этом смысле вода — вещество, принявшее обособленную, относительно устойчивую форму, которую мы называем «своим телом». Но она несёт в себе и другие логики, другие ритмы и пути поддержания земной жизни. Не в последнюю очередь она служит каналом и режимом связи. Как течения в океане перемещают солнечное тепло, косяки рыб и острова разлагающегося пластика из одного планетарного моря в другое, так и наши водные тела выступают материальными медиа. В эволюционном смысле живые организмы необходимы для быстрого развития того, что учёные Марк и Диана Макменамин называют гиперморем — поднявшимся, когда жизнь вышла из океана и вынужденно заключила водную среду «обратно внутрь себя»°. Когда мы выпиваем стакан воды, мы поднимаем волны гиперморя, так как питаем свой организм через «сети физических связей и обмен жидкостями»°. Делая глоток, мы вступаем в контакт со всеми видами-компаньонами°, населяющими речной бассейн, из которого была забрана вода: книжным сеноедом, связноплодником вонючим, обыкновенной жемчужницей. Но мы также образуем связи с отстойными сооружениями и флокуляторами быстрого смешивания°, делающими воду питьевой, с водохранилищами и с дождевыми облаками. Гиперморе ширится, чтобы вобрать в себя не только земную флору и фауну, но и технологические, метеорологические и геофизические водоёмы.

Даже находясь в непрерывном движении, вода остаётся планетарным архивом смыслов и материи. Выпить стакан воды — значит наполнить своё тело призраками обитающих в ней организмов. Когда спустя время «природа зовёт» нас, мы смываем в сточную трубу, а затем и в море не только наши антидепрессанты, эстрогены и более привычные выделения, но и смыслы, которые пронизывают эти материальности: культуру одноразового потребления, медикализацию как решение проблем, экологическую разобщенность. Подобно глубоким океанам, укрывающим свидетельства прошедших геологических эпох, вода хранит наши более антропоморфные тайны, даже когда мы предпочли бы их забыть. Наше далёкое и совсем близкое прошлое возвращается тонкими струйками воды и полноводными течениями.

Тот же стакан воды будет помогать нам двигаться, расти, думать, любить. Опускаясь по пищеводу, проникая в кровь и ткани, добираясь до указательного пальца, ключицы и левой подошвенной фасции, вода гарантирует, что наше существование — это всегда становление. Поразительный и при этом совершенно банальный алхимик, она преобразует молодое тело в зрелое, переносит его из одного места в другое, превращает его потенциальность в актуальность. Перевод, пере-ход. Множественность умножается.

Как проводник, вода выступает средой, или образующим элементом, и для других водных организмов°. Млекопитающие, рептилии и рыбы, побеги и семена, речные дельты и садовые пруды — все эти формы жизни зарождаются благодаря другому водному телу, растворившемуся, частично или полностью, чтобы питать тела, что последуют за ним. В масштабе геологического времени мы происходим из общего первичного бульона°, образованного водными видами, которые передали свои морфологические признаки новым итерациям и артикуляциям.

В масштабе, соразмерном человеку, мы возникаем среди амниотических вод, наполняющих нас питательными веществами, необходимыми для дальнейшего размножения. Похожие внутриполостные потоки уносят отходы из организма, они же оберегают от опасностей снаружи. Околоплодные воды тоже принадлежат водным телам, они вливаются в планетарную воду, как в первоэлемент, продолжающий поддерживать, защищать и питать нас извне и изнутри, за пределами амниотических начал. Вода связывает человеческие формы жизни с другими, неизмеримыми и незримыми, формами жизни. Мы тела из воды в органическом, генеалогическом и географическом смысле. 

Вода как тело; вода как проводник между телами; вода как средство, обеспечивающее становление тел. Вещество, посредница, преобразующая и созидающая среда. Все эти функции заключены в наших водных телах, просачиваются из них, сохраняют и насыщают их. «…В теле нарастают приливы»°, — пишет Вирджиния Вулф. Мы раскатываемся волнами по времени и пространству — от тела к телу, от тела к телу.

Феминизм / Утечки

Мы —  море, пески, кораллы, морские водоросли, побережья, приливы и отливы, пловцы, дети, волны… моря и матери.
— Элен Сиксу и Катрин Клеман°

Женское письмо… находит свою телесную текучесть в образах воды… Поддерживающая и дающая жизнь, она одновременно возникает как чернила писательницы, молоко матери, кровь женщины и менструальная жидкость.
— Трин Т. Минь-Ха°

Всё во уже мне плывёт течением.
— Люс Иригарей°

Возможность помыслить воплощение, бросив вызов фаллогоцентричному просвещенческому образу изолированного, обособленного, самодостаточного Человека, давно заботит феминистских мыслительниц. В особенности в традиции французского женского письма (écriture feminine) — текучая телесность женщины возникает как сила, способная прервать канон, который утверждает мужское универсальной (морфологической, психологической, символической и философской) нормой и вытесняет особенности «женского» опыта.

В то же время работы таких авторок, как Элен Сиксу, Люс Иригарей и Трин Т. Минь-Ха, подвергаются критике со стороны феминистских мыслительниц, потому что заключают женщин в рамки биологически эссенциалистской и нормативно репродуктивной морфологии. Статья Sorties («Вылазки») Сиксу и Клеман связывает женское тело с морем, считая каждое источником жизни. В своём любовном письме Фридриху Ницше Иригарей постоянно упрекает Ницше в том, что он забывает водную среду, которая явила его на свет и перед которой он в долгу°. Минь-Ха в Women, Native, Other («Женщине, коренной, другой») и Сиксу в «Хохоте Медузы» используют образы «материнского молока»° и «белых чернил»°, которые приравнивают фигуру писательницы к лактирующему телу женщины. Не оказывается ли тогда «текучая женская телесность» еще одним проявлением фаллогоцентричной фантазии о «женщине как утробе»?

За последнее столетие (преимущественно западная) феминистская мысль пришла к заключению, что сводить роль женщины к её (репродуктивной) биологии проблематично в первую очередь из-за тревожных символических значений — пассивный, пустой сосуд, несущий истерики и загрязнения, — которые в неё всё время проникают. Более того, в социальном, политическом и 
экономическом контекстах, где эта идея получила распространение, обязательное воспроизводство скорее препятствовало, чем содействовало включённости женщин в дела за пределами дома. Но почему прошлое должно определять любое обращение к биологии тела как неизбежно антифеминистское или редукционистское? В своём стремлении превращать, менять форму и порождать новое вода затапливает любые попытки её удержать. Разве «женщина» не так же неудержима? В конце концов, её бытие/становление в этих текстах не определено заранее — даже если «женщину», подобно воде, можно временно остановить властвующими способами репрезентации и дискурсами. Наполненная водой, она едва ли может быть (статичной, неизменяемой) «эссенциалисткой». Женщина сама начинает превращаться. 

Чтобы не попасть в ловушку биологического эссенциализма, тексты Иригарей, Сиксу и Минь-Ха интерпретировали лишь как метафоры возникновения жизни: текучая женская телесность рождает новые способы мыслить, писать, быть°. Но водное тело — это не просто фигура речи. Понимание любых метафор, связанных с водой, полностью зависит от природных вод, которые питают не только материальные тела, но и материальный язык°. Разве мы не несём в себе все воды одновременно? Описывая акватическое женское воплощение в Marine Lover («Морской любовнице»), Иригарей не проводит границу между мужским телом и амниотическими водами, которые тот так легко забывает. Адресат Иригарей зарождается в водном теле и благодаря ему — та же жидкость составляет его плоть: «Где ты вобрал в себя то, чем разливаешься?»° И пока её любовник думает, что боится утонуть в матери/море, Иригарей осторожно напоминает ему, что на самом деле он должен бояться потери влаги, засухи, жажды. Ни одно тело не может возникнуть, развиться и выжить без воды, которая удерживает его ткани на плаву.

Похожим образом Минь-Ха показывает, что женское письмо проистекает из потоков, направленных на воспроизведение (менструацию, лактацию), но у всех организмов имеются ёмкости, принимающие жидкость°. Мы можем задаться вопросом: если бы течения внутри разных тел не игнорировались, а признавались, как бы внимательность к ним усилила их творческие — и даже этические и политические — возможности? Вместо указания на «эссенциалистское» различие между маскулинным и фемининным (нормативно репродуктивным и нерепродуктивным) воплощением, акватическое письмо из тела могло бы сосредоточиться на обращении всех тел к воде — поддерживающей их жизнь и включающей их в присущие ей, непрерывные, взаимосвязанные, фертильные циклы.

Текучесть не является особенностью женского тела, но водное воплощение остаётся феминистским вопросом; мышление из полноводного тела способно принести нам новые концепции и практики. Что, если переосмысление воплощения как телесности, проживаемой через воду, помогло бы, например, преодолеть давние споры внутри феминистских течений о взаимоисключаемости понятий общности (связи, идентификации) и различия (инаковости, непознаваемости)? Вдохновленные Иригарей, мы всё ещё утверждаем, что ритмы, характерные текучему женскому телу, принадлежат тому, что Гаятри Чакраворти Спивак называет «отличными видами»° (где отличия оберегают множественность). Но Иригарей также напоминает нам, что ни одно тело не является самодостаточным в своей текучей материальности; мы выходим из разных морей, что вынашивают нас — в эволюционном и буквальном смысле°. Другими словами, вода пронизывает и пересекает различия. Она не просит нас выбрать или непреодолимую инаковость, или материальную связанность. Она течёт, соединяя противоположности: новая гидро-логика. Какой могла бы стать моя этика и политика, если бы я признала, что непостижимость отличной от меня всё равно проходит через меня — как и я через неё?

Утверждения о том, что мы полнимся водой, что она омывает развитие и питание нашего тела, его взаимную проницаемость с другими телами и является одновременно единичной и разделённной между всеми, несут в себе куда более прямые значения, чем мы привыкли думать. Не являясь эссенциалистским или строго дискурсивным, этот водный феминизм, принципиальным образом материален.

Мембрана, вязкость

Вероятно, наиболее важная особенность биомембраны состоит в том, что она представляет собой избирательно проницаемую структуру... [что] необходимо для эффективного разделения. 
— Википедия°

Понятие «вязкость» подразумевает сопротивление изменению формы.
— Нэнси Туана°

Телам нужна вода, но и воде нужно тело. Она разливается во времени, месте и пространстве. Даже связываясь через воду, наши тела и их другие/миры, сохраняют различие. Вопрос «что это» больше не подходит. Как это? Где это? Когда это? Скорость, частота, плотность, длительность, состав, загрязнение, засорение°. Если мы все — тела из воды, то различаемся скорее «как», а не «чем». Но каковы механизмы этого различения?

Внимание к водному воплощению позволяет обнаружить, что вода проходит через полупроницаемые мембраны, чтобы соединять тела. В оптико-центричной культуре некоторые из этих мембран, например наша кожа, создают иллюзию непроницаемости. Несмотря на это, мы продолжаем потеть, мочиться, глотать, менструировать, эякулировать, лактировать, дышать, плакать. Мы усваиваем мир выборочно и возвращаем ему отработанные потоки. Эта избирательность — не осознанный «выбор», сделанный нами, а скорее, как учил Ницше, особенности фюсиса — течения материальных энергий, утверждающих жизнь и стремящихся к большей различности форм°. Она же проходит и через другие, более проницаемые, мембраны — те, что слишком эфемерны или, напротив, чересчур монументальны для нашего восприятия, но тем не менее выстраивают наше бытие в отношениях: гравитационный порог, атмосферный фронт, стену скорби, линию на карте, равноденствие, зимнее пальто, смерть.

Нэнси Туана обращается к мембраной логике как к «вязкой проницаемости». И, если концепция текучести предполагает трансверсали°, проходящие через тела и между ними, то вязкость напоминает Туане об отличных друг от друга телах — и их нельзя не брать в расчет. Вязкость обращает внимание на «среды сопротивления и противопоставления» и не ограничивается «понятием открытых возможностей», подразумевающих единый поток неразличимых жидкостей°. Несмотря на то что мы водные тела, что просачиваются и высасывают друг друга, мы сопротивляемся полному растворению, материальному исчезновению. Или, точнее, мы откладываем его: прах к праху, вода к воде.

В какой момент прошлое уступает настоящему? Что определяет переход от одного вида к «новому»? Где заканчивается принимающий организм и начинается амниотический? Наши тела — временны́е пороги прошло-будущего. Материальные координаты различения — удобная условность, но всякое тело нуждается в мембране, чтобы не исчезнуть в море.

Повсюду есть риск уйти под воду.

Дрейфуя в более-чем-человеческом

Мы в этом вместе.
— Рози Брайдотти°

Проблема заключалась в том, что мы не знали, кого имели в виду, когда говорили «мы».
— Андриенна Рич°

Преимущественно водный состав — свойство, присущее не только человеческому телу. От едва заметных медуз в бентосе Тихого океана до сомов, зимующих в иле Намиба, от мангровых зарослей до амброзии, от трубопровода до пойменного озера и ревущей Ниагары, удобно расположившиеся между разорванными кучевыми облаками и водоносными горизонтами, мы все тела из воды.

Признание этого акватического сообщества, переплетенного материальными связями, ведет к размыванию отличий между людьми и нечеловеческими существами. Мы разделяем водную общность, где младенец пьет мать, мать поглощает водоем, водоем полнится штормом, шторм поднимает океан, океан питает рыб, рыб потребляет кит… Отдавая воду другим, мы сохраняем эту общность. Но когда и как дар переходит в хищение и присвоение самодостаточного развития°?

«Просачивание»: пока около десяти процентов биологических видов исчезает каждые десять лет, водные организмы подвергаются более серьезной угрозе, чем птицы и млекопитающие. Лебединая песня океана сложилась из автомобильных жидкостей, бытовой химии, пестицидов, ртути и других токсичных веществ, которые выливаются из наших домов и текут по трубопроводам в море. В большей опасности оказываются те животные, что обитают на дне водоема и рядом с ним — икринки рыб или организмы-фильтраторы, — где обычно оседают загрязнители°.

«Валюта»: такие ресурсы, как соль и песок, давно добывают из глубин моря, но другие морские организмы — оболочники, книдарии и моллюски — составляют основу фармацевтических продуктов, косметики, пищевых добавок, средств для удаления волос. Например, антигены, полученные из одиннадцати фунтов° асцидий, могут обеспечивать противораковыми препаратами всех пациентов в мире на протяжении года. Потоки власти переплетают морских существ, людей и фармацевтические корпорации. Какие течения и валюты уносят асцидий?°

«Ликвидность»: с большой вероятностью «человек» живёт на Земле около пяти — семи миллионов лет, а акулы — как минимум четыреста двадцать. В последние десятилетия многим видам этих рыб угрожает черный рынок по добыче плавников — индустрии, приносящей миллиард долларов в год. Стоимость плавника китовой акулы может достигать десяти тысяч долларов°. Наличные деньги, как принято считать, самый ликвидный актив.

Просачивание биологического в культурное, более-чем-человеческого в человеческое не ограничивается одним потоком. Водные тела поддерживают другие организмы, но биологическая жизнь также служит опорой для нашего языка и возможности осмыслять мир вокруг°. Гидро-логики предлагают новые онтологические представления о теле и сообществе, но может ли феминизм защитить аквалогическое понимание нашего меж-бытия от превращения в ещё один способ апроприировать и узурпировать более-чем-человеческий мир, который сохраняет нашу жизнь?

Сказать, что моё тело — это болото, устье реки, экосистема, что оно наводнено притоками видов-компаньонов, гнездящихся в моём кишечнике, простирающихся сквозь мои пальцы и задерживающихся в моих ступнях, — это прекрасный способ переосмыслить свою телесность. Но когда мы признаём, что не заключены в водолазные костюмы из человеческой кожи, что мы можем сделать с этим признанием? Каков наш долг и как его отплатить?

Экотон

Мне нравятся места и времена, беременные переменами.
— Катриона Мортимер-Сандилендс°

Неорганическая жизнь — это движение в мембране организма, при котором всё начинает вибрировать виртуальностью, распадается и образуется снова.
— Пхенг Чеа°

Как транзитная зона двух смежных, но разных экосистем, экотоны возникают постепенными сдвигами и внезапными разломами. Они не просто обозначают разрывы или даже связи (хотя важно и то, и другое), они выступают зонами воспроизводства, творчества и превращения, становления, формирования и превращения, расхождения, различения и неприятия. Что-то происходит. Эстуарии, зоны приливов и отливов, водно-болотные угодья — это лиминальные пространства, где «две сложные системы встречаются, сливаются, сталкиваются и изменяют одна другую»°.

Экотон — своего рода мембрана: пауза или, напротив, ускорение, где/когда/как материя начинает преображаться. Если мы рассмотрим мембранную логику как свойственную экотонным видам, мы снова осознаем сложность гидро-логик, которые поддерживают нашу жизнь. Пограничный экотон — это не только место транзита, но и водное тело. Другими словами, он обладает материальной производительностью, которая отрицает онтологический разрыв между «вещью» и «превращением», «телом» и «вектором». Водная мембрана перестаёт быть реквизитом для организмов, что несут больший онтологический вес и пересекают ее. В терминах Жиля Делёза эту пульсирующую событиями зону можно назвать «неорганической жизнью»°. Но, насыщаясь живой водой, неорганическая жизнь становится органической. Виртуальное — актуальным. Эти и другие диады начинают проявляться.

Эко: дом. Тон: напряжение. Мы должны учиться чувствовать себя как дома в дрожащем напряжении нашей промежуточности. Другой дом нам недоступен. Между природой и культурой, биологией и философией, человеком и всем, чему мы сопротивляемся, от чего отчаянно защищаемся и во что погружаемся  изможденно и бездумно, наблюдая с удивлением, как наша кожа становится тоньше…

Ползучая транкорпореальность°

Материальная самость неотделима от экономических, политических, культурных, научных и вещественных сетей <...> что однажды казалось обособленным человеческим субъектом, оказывается в вихрящейся местности-неопределённости.
— Стейси Алаймо°

Туана напоминает, что проницаемость — необходимое условие нашей жизни, но «эта проницаемость… не различает того, что может нас убить»°. Вода так полнится возможностями, что несёт в своих транскорпореальных потоках не только созидательную силу, но и болезни, загрязнения и потопы.

Что мы уже точно знаем: стремительный рост заболеваемости раком среди коренных людей, живущих ниже по течению от разработки нефтяных песков в провинции Альберта, северо-восточная Канада, напрямую связан со шламовыми прудами, образованными при добыче битума. В ноябре 2010 года, через семь месяцев после катастрофы на платформе Deepwater Horizon в Мексиканском заливе, стало известно, что разлив нефти привел к гибели шести тысяч ста одной птицы, шестисот девяти морских черепах и ста млекопитающих — и число жертв по-прежнему растёт. Спустя почти тридцать лет после утечки метилизоцианата на заводе Union Carbide в индийском Бхопале местные жители продолжают болеть и умирать из-за загрязнённости грунтовых вод, незаметно отравляющих всё, что течёт под землёй.

В какой момент чёткие границы наших убеждений начинают размываться? Примем во внимание: помимо жиров, витаминов, лактозы, минералов, антител и других жизненно важных веществ, в грудном молоке жительниц Северной Америки, скорее всего, содержатся ДДТ, ПХБ, диоксины, трихлорэтилен, кадмий, ртуть, свинец, бензол, мышьяк, разбавители для красок, фталаты, растворители химической чистки, туалетные дезодораторы, «Тефлон», ракетное топливо, яд от термитов, фунгициды и антипирены°. Снижение прямого контакта с токсичными веществами не означает, что наше тело перестает быть архивом, хранящим глубинные воспоминания, а наша плоть — питаться течениями со скрытыми от нас истоками.

Как отмечает Стейси Алаймо, транскорпореальные угрозы часто невидимы, а их риски — неисчислимы. Будущее — всегда открытый вопрос, и наши тела следует понимать как потоки, что пролегают за пределами познаваемого. По этой причине водная транскорпореальность требует от нас новой этики — нового проявления ответственности и чуткости по отношению к другим. В этом «постоянно меняющемся ландшафте непрерывного взаимодействия, интра-акций, возникновения и риска»°, даже настаивая на отчётности, мы должны принимать решения, которые уклоняются от определённости и дальнейших шагов. Такова этика непознаваемости.

Более того, новая этика должна сама по себе быть транскорпореальной, пересекая и пронизывая многообразные среды противостояния. Для кого грудное молоко с примесью ракетного топлива должно стать проблемой и почему? Примем во внимание: из-за низких температур и нехватки солнечного света стойкие органические загрязнители (СОЗ), вытекающие из промышленных и сельскохозяйственных отходов обеспеченных переселенческих поселений, медленно разлагаются в Арктике. Кусочек мактака — основного продукта в рационе инуитов — размером с большой палец содержит превышающее недельную норму количество ПБХ°. В результате грудное молоко инуитских женщин становится особенно токсичным, впитывая в себя всё, что смывает глобальная политическая экономика, крайне неравномерно распределяющая нагрузку между разными телами. Неравенства неоколониальной глобализации проходят сквозь потоки: заключённые в одном человеке и в океане. Кормление младенца оборачивается сложным клубком вопросов, касающихся всех нас, а не только биологически эссенциализированной, лактирующей женщины. Потоки глобальной власти сталкиваются с течениями биологической материи.

Гидрофеминизм

Мы постоянно озадачены тем, чтобы ответить на вызов, поймать волну пульсирующей жизни и следовать за ней, выявляя границы и пределы, как только мы пересекаем их.
— Рози Брайдотти°

Загрязнение водоразделов, теория воплощения, амниотические становления, катастрофы, экологический колониализм, как писать, глобальный капитал, питание, философия, рождение, дождь, этика животных, эволюционная биология, смерть, рассказывание историй, бутилированная вода, многонациональные фармацевтические корпорации, утопление, поэзия.

Всё это — феминистские вопросы, и почти все они неотделимы друг от друга. Одной из главных задач феминизма сегодня, по мнению Чандры Талпаде Моханти, является построение транснациональной, антикапиталистической и антиколониальной солидарности, где локальное и глобальное мышления сосуществуют°. Мало что в мире так всеобъемлюще и одновременно так интимно, как наши водные тела. По этой причине новые феминизмы должны быть трансвидовыми и транскорпореальными.

Вода не только связывает, вынашивает и поддерживает нас — она расшатывает сами основания социальной, политической, философской и экологической мысли, а также феминистскую теорию и практику. Размышления о себе и о наших более широких сообществах как о том, том что связано водой, позволяют нам сняться с привычного якоря в благоприятных (хотя часто рискованных) направлениях. Мы дрейфуем в пространстве и времени между нашими убеждениями, между различными породами, к которым мы пристаем в поисках безопасности. Именно здесь, на грани комфортного, возможно, даже жизнеспособного°, мы можем открыться инаковости — другим телам, другим способам быть и действовать, — признавая, что инаковость струится через нас.

Современные феминизмы обладают собственными экотонами, в которых «объекты» феминистской мысли ветвятся, как ризомы, в тех областях, которые никто никогда не посчитал бы феминистскими. Следовать за нашими водными телами по ручьям и притокам — значит путешествовать за пределами расщеплений и слияний человеческих тел, различаемых по полу: мы обнаруживаем себя в сложных сплетениях всевозможных организмов и течений — не только человеческих, но и животных, растительных, геофизических, метеорологических и технологических; не только водных, но и тех, что связаны с властью, культурой, политикой и экономикой. Поэтому, если проекты, побуждающие нас размышлять об этике животных, экологической деградации или неоколониальных капиталистических посягательствах, всё ещё можно назвать феминистскими, то это не потому что их вопросы аналогичны вопросам об угнетении по половому признаку, а скорее потому что феминистское исследование неразрывной материальности-семиотичности, что циркулирует во всех телах, расшатывает границы феминизма и расширяет их.

Отважившись погрузиться в феминистские экотоны, мы обнаруживаем, что феминизм ныряет гораздо глубже половых различий и заплывает за любые попытки его ограничить. Здесь беременность, размножение, угроза, риск. Непознаваемое будущее, которое всегда уже заключено в нашей водной плоти. Гидрофеминизм. По крайней мере, именно этому меня научило становление водным телом.