Два вида насилия, описанные в «Чистом счастье», соответствуют двум видам экономики, анализу которых Батай посвятил первый том своего фундаментального труда «Проклятая часть» (1949). Книга начинается с признания, что в течение нескольких лет автор чувствовал неловкость, рассказывая друзьям и коллегам о том, что работает над «исследованием по политической экономии»°. Это был по-настоящему амбициозный проект — прежде всего потому, что политическая экономия Батая, как кажется, имеет мало общего с традиционными работами в этой области. Отправной точкой для него становится критика политической экономии в том виде, в каком мы ее знаем. Вполне марксистский жест — вспомним, что сам Маркс сперва критикует буржуазных экономистов за то, что они видят в рабочем не человека, а рабочую лошадку, а в труде — не сущность человека, а товар, который можно покупать и продавать, а затем подвергает классовому анализу систему капиталистического производства, построенную на эксплуатации человеческих и природных ресурсов. У Батая критика иная: главная проблема экономистов, как он считает, в том, что они говорят о производстве, а не о потреблении, и обсуждают исключительно человеческую деятельность, не принимая во внимание «общие проблемы природы»°. В большинстве случаев экономическая наука рассматривает свои объекты по-отдельности — например, автомобильную промышленность или сельскохозяйственный сектор, — оставляя без внимания главный вопрос: «Не следует ли рассматривать комплекс производительной деятельности через призму тех модификаций, которые он получает от своего окружения, или тех модификаций, которые он совершает вокруг себя? Иными словами, может быть, есть основания рассматривать систему производства и потребления человечества в рамках какого-то более обширного целого?»°

Под «более обширным целым» Батай имеет в виду «общие проблемы, связанные с движением энергии на земном шаре»°. Его увлекала идея создания синкретической науки, которая бы рассматривала физические, геологические, сексуальные, философские и политические процессы в их взаимном пересечении. Эта наука, которую Батай не оформил в какую-то систему, но зато дал ей хорошее название — общая экономика, уникальная предшественница гуманитарных исследований энергетики и окружающей среды, рассматривающих такие проблемы, как изменение климата или переход к возобновляемым источникам энергии вне рамок позитивистских естественных наук°. Для общей экономики энергия не просто важна, она — самое важное. Все экономические процессы определяются энергетическими потоками. Сегодня, когда наше существование напрямую зависит, к примеру, от цен на нефть, мы осознаём это как никогда. Но мы привыкли думать об энергии как об ограниченном ресурсе, необходимом для любой производительной деятельности. Батай же считал, что проблема не в недостатке, а в избытке энергии, главным источником которой является солнце.

Мы, живые организмы, получаем больше энергии, чем нам на самом деле нужно, — больше, чем мы можем вместить. В этом смысле мы не бедны, а богаты, как всё на Земле. Избыточная энергия позволяет всем животным и растениям расти и размножаться, однако даже рост и размножение не исчерпывают всей энергии, которая достается нам даром. Предел для всеобщего роста — это «величина земного пространства»°; в ее рамках животные и растения развиваются и захватывают новые территории. Происходит смена поколений и ротация разных форм жизни. Сама жизнь — расточительная роскошь, кульминацией которой является смерть.

Общая экономика — это название не только науки, изобретенной Батаем, но и сложного комплекса явлений, который она описывает. Она противопоставляется ограниченной экономике, то есть экономике в нашем обычном понимании, которая рассматривает различные виды человеческой деятельности в замкнутом круге целей и средств. Общая экономика не человекоразмерна. У нее планетарный или даже космический масштаб. Ее основной принцип — трата, в противоположность накоплению и росту, которые свойственны ограниченным человеческим экономикам, например капиталистической.

В глобальном масштабе, по словам Батая, не существует роста, есть «только роскошное расточение энергии в различных формах»°. Ограниченные экономики пытаются присвоить себе ее потоки, подчинить их тем или иным конечным целям — от простого физического выживания до создания новых рынков, — но, в конце концов, «если смотреть дальше наших ближайших целей, то своими делами оно [человечество] способствует бесполезному и бесконечному самоосуществлению вселенной»°. У роста всегда есть предел, и всегда остается излишек, который нужно потратить тем или иным образом. Этот излишек Батай называет «проклятой частью». Чем больше мы производим, тем больше будет уничтожено. Если весь избыток инвестируется в дальнейший рост системы, подобно капиталу, тогда катастрофический исход — лишь вопрос времени. Война служит самым очевидным примером такой катастрофы: также, как и нас сегодня, Батая и его современников тревожила перспектива ядерной войны.

Будь как солнце!

Избыток энергии исходит от солнца: «Первопричиной ее [жизни] безудержного развития является солнечная энергия. Источник и основа нашего богатства даны нам в лучах солнца, которое растрачивает энергию — богатство — безвозмездно. Солнце всегда дает, ничего не получая взамен»°. Будь как солнце! — таков мог бы быть девиз Батая для возможного будущего политической экономии, имеющей планетарный масштаб и ориентированной на экологическое целое. При этом, парадоксальным образом, общая экономика, о которой он пишет, вполне рациональна: она предлагает нам признать, что у всякого роста есть предел, и подумать о стратегиях сознательной — и самосознательной — непроизводительной траты. Нам следует преодолеть свою слишком человеческую жадность и перестать стремиться к индивидуальному росту — ведь это рано или поздно приводит к бесконтрольному катастрофическому выравниванию баланса планетарной энергии. Непроизводительные траты необходимы и могут быть положены в основу новой, поистине славной (glorieux) экономики дара.

В «Проклятой части» Батай рассматривает исторические практики и традиции, в рамках которых проблема избытка находит то или иное решение: жертвоприношения ацтеков, ритуалы потлача, ислам, ламаизм, капитализм и буржуазное общество, советская система, американский план Маршалла. Есть ли в истории примеры общей экономики в том смысле, который он имеет в виду, связывая ее с законами вселенной? Пожалуй, нет. С нашим пониманием дара всегда что-то не так. Можно было бы ожидать, что последний пример, который Батай разбирает в книге, — план Маршалла, — будет представлен как перспективное решение: ведь речь там идет о распределении избыточного американского богатства среди европейских стран, опустошенных Второй мировой войной. Однако, как подчеркивает Батай, даже это — не более чем западный политический проект, созданный в противовес Советскому Союзу и рассматриваемый его сторонниками как инвестиция в будущее капитализма.

Общая экономика как самосознательная деятельность — это нечто совершенно иное, ведь для Батая самосознание — это, по сути, другое имя для суверенности. И тут не может быть и речи об инвестициях — только о чистой бескорыстной трате. Самосознание, согласно его интерпретации, есть «сознание, не имеющее больше никакого предмета»°, то есть не стремящееся к наращиванию ресурсов, развитию и процветанию. Самосознание выходит за пределы индивида; это не точка зрения живого организма, ищущего, где бы достать побольше благ, а перспектива планетарного целого. Переход от сознания частного индивида, определяемого своими потребностями и интересами, к щедрому самосознанию Батай определяет как последний акт перехода «от животного к человеку»°.

Это заявление, которое Батай сразу же пытается лишить связи с телеологией (идеей о конечной цели исторического человечества, достижение которой, по мнению Александра Кожева, совпало бы с концом истории), сегодня звучит вызывающе антропоцентрично, — но давайте рассмотрим его внимательнее. Батай называет «животными» всех живых существ, которые действуют в соответствии со своими естественными потребностями или личными интересами. Такое определение перекликается с гегелевским анализом экономического отчуждения и разделения труда, представленным в разделе «Феноменологии духа» под названием «Духовное животное царство и обман или сама суть дела (die Sache selbst)»°. Как объясняет Гегель, люди думают, что преследуют свои частные интересы — например, когда продают произведенные ими товары и пытаются одурачить друг друга, — но это не более чем иллюзия: на самом деле они неосознанно вносят вклад в развитие общей экономической структуры. Мысль Батая несколько иная: да, люди преследуют свои интересы, подобно другим животным, которые ищут еду, когда голодны, и даже экономические системы целых стран можно сравнить с такими эгоистичными индивидами, — но даже если при этом они думают, что вносят вклад во всеобщее созидание, на самом деле они содействуют всеобщему процессу разрушения планеты.

Современные экологические проблемы предоставляют достаточно подтверждений для этого тезиса: техногенные катастрофы, загрязнение воздуха и воды, сложная проблема утилизации отходов — все это следствия бешеного экономического роста. В этом смысле перейти от индивидуального к человеческому означает сменить перспективу: встать на сторону общего, солярного или космического, то есть, как ни парадоксально, нечеловеческого. Но возникает вопрос: где взять ресурсы для подобной щедрости? Батай ответил бы, что мы, по сути, всегда уже в чем-то подобны солнцу. В каждом из нас есть солнечный элемент. Как планетарные существа, мы все переживаем свои моменты «славы»: это могут быть невинные добрые поступки, как, например, когда мы делимся чем-то с другими, заботимся о них и дарим подарки; это может быть искусство, которым мы занимаемся не ради денег, а просто так; это может быть игра, эротическое самозабвение, любовь, случающаяся как солнечный удар. Но это могут быть и жесточайшие разрушительные действия, направленные на самих себя или на других. Мы рационализируем эти действия (например, объясняем жертвоприношения желанием умилостивить богов, истребление тех или иных животных — эпидемиологическими соображениями и заботой о здоровье человечества, а уничтожение определенных групп людей или даже целых народов — требованиями безопасности и морали) и таким образом пытаемся вписать их в логику ограниченной экономики. Но на самом деле мы бессознательно следуем общему космическому закону безудержной растраты энергии и богатства.

Вомбаты и этика

И все же мне кажется, что Батай в «Проклятой части» не до конца продумывает свой образ животного как «ограниченного индивида»: есть основания полагать, что внутренняя солярность, которую он связывает с самосознанием, на самом деле присуща и нечеловеческим животным, если рассматривать их не как отдельных индивидов, а прежде всего как коллективных существ. В животности ведь можно видеть и разнообразные способы существования за пределами границ индивида, бытия-вместе, коллективности. Мы до сих пор едва ли можем оценить, какое место в жизни животных занимают танец, пение, игра; мы не понимаем их пластичности, экспрессии, мудрости и энтузиазма.

Возьмем вомбатов, которые во время страшных лесных пожаров в Австралии в 2019–2020 годах спасли множество других мелких животных, укрывшихся в их больших разветвленных норах. Это был настоящий ад на земле: огонь уничтожил более миллиарда живых существ, — кроме тех, кому удалось спрятаться под землей. Когда начали распространяться новости о невероятной доброте вомбатов, спасавших других животных, ученые поспешили объяснить, что вомбаты делали это не намеренно, а случайно: эти крупные млекопитающие обычно роют несколько просторных нор, и пока они спят в одной из них, другие могут стать укрытием для кого-то еще°. Почему биологам так важно было подчеркнуть, что австралийские вомбаты на самом деле не проявляли ни альтруизма, ни солидарности, ни заботы о своих соседях, а лишь следовал инстинкту? Потому что солидарность и альтруизм относятся к сфере морали, которой, согласно нашим научным представлениям, животные чужды.

Но что если, впуская в свои норы других обитателей горящего леса, вомбаты демонстрируют что-то такое, что традиционная естественная наука, считающая животных примитивными эгоистичными индивидами, которые борются за выживание, просто не может понять в силу своей концептуальной ограниченности? Что если не столько конкуренция и борьба, сколько альтруизм и солидарность принадлежат к тем, скажем так, базовым настройкам, которые наука называет инстинктом? Возможно, нечеловеческим животным просто не нужны мораль и другие формы опосредования, чтобы помогать другим? Как показал в своей замечательной книге «Взаимопомощь как фактор эволюции» (1902) выдающийся анархист Петр Кропоткин, борьба за выживание — не единственная и даже не главная сила развития жизни на Земле: множество разнообразных видов выживают как раз потому, что общаются между собой, сотрудничают и помогают друг другу»°. Современная экологическая мысль только открывает для себя этот новый подход к пониманию природы. Так, призыв Тимоти Мортона к солидарности с «нечеловеческим народом» предполагает, что солидарность — не что-то исключительно человеческое, но «заданная по умолчанию аффективная среда верхних слоев земной коры»°. Имре Земан и Дарин Барни вводят новый термин — солярность — и связывают его с солидарностью. Как пишет Земан, солярность — это «форма солидарности, которая заведомо включает в себя не-человеческое и Землю, размытость собственных пределов и тяжесть ответственности, лежащей на нас в попытке удержать бесконечность»°.

Шедрость, солидарность, солярность могут быть вполне себе «животной» формой отношения к миру, которая у человеческих животных просто недостаточно развита, вытеснена или подавлена той самой описанной Батаем ограниченной экономикой, которая делает из нас дарвиновских индивидов — жадных до ресурсов, борющихся за выживание и стремящихся к росту. Представление о животных как о тех, кто борется за ресурсы — это всего-навсего наша собственная проекция. Вомбатам не нужна этика или мораль, чтобы делиться своим жилищем с мышами и ящерицами. Если вслед за Батаем рассуждать о животном состоянии в терминах имманентности, то вомбат может впускать к себе животных не потому, что это «хорошо» или «правильно», а просто так. Для него это такой же безразличный жест, как для волка — съесть теленка. Хотя я не уверена, что слово «безразличие» здесь — самое подходящее. Я бы скорее сказала, что животное может с одинаковым энтузиазмом как убивать, так и проявлять заботу. Человеческих животных отличает то, что они выносят этические суждения о том, какие действия хороши, а какие плохи. Чтобы, подобно вомбатам, помогать другим, нам требуются сложная работа самосознания или даже радикальный этический поворот: «Перейти из перспективы ограниченной экономики в перспективу общей экономики — значит поистине совершить коперниканский переворот, переворот в сознании и переворот в морали»°.

Экономика дара, которую Батай противопоставляет экономике обмена, берет за образец безразличную щедрость солнца и преобразует ее в самосознательную стратегию, в новую планетарную этику, ориентированную на экологическое целое. Она ставит потребление выше производства, а траты — выше накопления. Аллан Стокл, исследующий актуальность теории Батая для XXI века, рассматривает заложенный в общей экономике этический поворот следующим образом:

Не ядерная война, но перенаправление избытка таким образом, чтобы обеспечить выживание, и чтобы можно было избавляться от еще большего избытка. И (продолжая в том же духе) не всеобщий экоцид, но утверждение иной энергии, иной религии, иного расточительства — не столько стабильность и устойчивость (что тут служит мерой стабильности? человек?), сколько пост-устойчивое состояние, в котором мы трудимся для того, чтобы тратить, а не для того, чтобы копить°.

Что важно, Стокл проводит различие между разрушительным расточительством (waste) и непроизводительной тратой (expenditure). Современные ограниченные экономики, основанные на сжигании ископаемого топлива, на самом деле занимаются расточительством, с которым общая экономика должна бороться: пора научиться тратить сознательно, а не растрачивать вслепую, превращая Землю и космос в помойку.

Как представить себе такое неограниченное общество? Батай обсуждает следующий пример, противопоставляя крайнюю бедность в Индии и чрезмерное богатство в США: «Поэтому общая экономика предлагает в качестве правильной операции безвозмездное перемещение американского богатства в Индию»°. Решение кажется простым, но абсолютно нереальным. Конечно, США может охотно делиться чрезмерным богатством, но не безвозмездно. Безвозмездность в современном мире просто немыслима. Почему? Потому что мы привыкли рассматривать глобальное неравенство с точки зрения ограниченной человеческой экономики. Мы представляем социальную жизнь как сеть взаимодействий между отдельными объектами — индивидами или группами, национальными государствами и другими сущностями, у каждой из которых свои потребности, интересы и функции, в то время как в общая экономика подразумевает планетарное целое и его баланс. Она всемирна. Капитализм, который способен обращаться с природой лишь как с ресурсом, несовместим с политикой щедрости в планетарном масштабе. Поэтому одного лишь этического переворота недостаточно. По мысли Земана, совершенный Батаем коперниканский переворот в мышлении и этике от ограниченного к общему «требует не реформы, а революционной политики»°. Сам Батай при этом не выдвигает никакой конкретной программы или стратегии политических перемен. Он занимает позицию эксцентричного исследователя, у которого нет проекта, но зато есть радикальная гипотеза об устройстве вселенной. Я считаю, что эта гипотеза пусть не во всех деталях, но в целом верна и может быть использована применительно уже к нашей ситуации — когда ограниченные экономики современных национальных государств в очередной раз сталкиваются друг с другом не столько даже в борьбе за ограниченные ресурсы стремительно разрушаемой технокапитализмом планеты, сколько в бессознательном влечении уничтожить в топке войны неравномерно накопленные богатства.